Rhuthmos

Историческое событие и время в контексте « ритмической парадигмы »

Zinaida Tchekantseva — 2015-12-15T07:00:00Z

Ce texte a déjà paru dans Диалог со временем, Dialogue with time. Intellectual history review, Issue 49, 2014, p. 14-27. Nous remercions Zinaida Tchekantseva de nous avoir autorisé à le reproduire ici.

Историческое событие и время в контексте « ритмической парадигмы »

В последние десятилетия концепт ритм чрезвычайно популярен в науке и искусстве. Известно, что ритм как одно из организующих начал жизни не только порождает вопросы, связанные с темпоральными и пространственными характеристиками происходящего, но и вплетен в проблематику содержания и формы самых разных явлений (ритма звукового/цветового, ритма действия / взаимодействия, ритма порядка/беспорядка и проч.). Научная работа с этим понятием отсылает к характеру социума, его разнородным практикам, властным отношениям, формам мысли и действия, понятийному инструментарию исследователей и многим другим реалиям человеческого и природного существования. Опираясь на современные аналитические и конкретно-исторические исследования ритма, исторического события и времени, автор статьи показывает, что эти трансдисциплинарные поиски вписываются в формирующуюся на рубеже XX–XXI вв. « ритмическую парадигму ». При этом характер ее становления и новые способы исследования времени, ритма и события в междисциплинарном пространстве проблематизируют структуралистское понятие парадигмы, введенное в историю науки Т. Куном.

Ключевые слова : проект RHUTHMOS, ритм, время, историческое событие, ритмическая теория.

Historical event and time in the context of ‘rhythmic paradigm'

The concept of rhythm has become increasingly popular in science and art of the last decades. It is known that rhythm – one of life's organizing forces – does not only generate questions about temporal and spatial characteristics of events but is also intertwined with problems of the contents and forms of various phenomena (rhythm of sound/colour, rhythm of action/interaction, rhythm of order/disorder etc.) The analysis of this concept leads to the character of a society, its practices, the relations of power, forms of thought and action, conceptual tools of scholars and other realities of human and natural life. The author based her work on contemporary analytical and case studies of rhythm, historical event and time ; she demonstrates that this trans-disciplinary search fits into the ‘rhythmic paradigm' that has been emerging since late 20th – early 21st cc. The character of its development and new ways of studying time, rhythm and an event in interdisciplinary field problematize a structuralist interpretation of paradigm introduced by Thomas Kuhn.

Keywords : the RHYTHMOS project, rhythm, historical event, rhythmic theory.

Zinaida Chekantseva, D^r Sc. (in history), Professor, Seniour Research Felow, Institute of World History (RAS) ; achekantzev@mail.ru

Давно известно, что ритм как одно из организующих начал жизни не только порождает вопросы, связанные с темпоральными и пространственными характеристиками происходящего, но и вплетен в проблематику содержания и формы самых разных явлений (ритма звукового/цветового, ритма действия/взаимодействия, ритма порядка/беспорядка и проч.). Научная работа с этим понятием отсылает к характеру социума, его разнородным практикам, властным отношениям, формам мысли и действия, понятийному инструментарию исследователей и многим другим реалиям человеческого и природного существования. Понятие ритма присутствует во множестве дисциплин : физике, биологии, географии, антропологии, психологии, эстетике, музыковедении, поэтике, лингвистике, социологии, истории. Велик соблазн видеть в ритме « перекресток », место встречи различных способов познания. Проблема заключается в том, что ритм как концепт или понятие не подлежит однозначному определению. Еще Поль Валери, рассмотрев это понятие с разных позиций, выявил не менее двадцати разновидностей ритма, но признался, что ни одна из них не является достаточной, чтобы дать исчерпывающую характеристику этому явлению [1]. Многие исследователи отмечают туманный характер этого понятия. Причем многозначность присуща не только собственно концепту : даже внутри одной дисциплины существует разное понимание его природы и содержания. Тем не менее, с 1990 г. после длительного перерыва, связанного, отчасти, с безраздельным доминированием знака в структурализме, начинается ренессанс ритмических исследований, оформляется ритмическая теория.

В 2010 году французский историк и философ Паскаль Мишон [2], учитывая растущий интерес к ритмическим явлениям в разных сферах освоения мира, а также к концепту ритм как аналитической категории, создал в Интернете международную трансдисциплинарную платформу изучения ритмов в науке, философии и искусстве – RHUTHMOS. Создавая этот сайт, на котором сегодня помещены материалы более 200 авторов, Мишон, помимо прочего, хотел проверить свою гипотезу о том, что на рубеже XX–XXI вв. формируется новая научная парадигма – ритмическая [3].

Понимая научную парадигму, как « совокупность наблюдений, проблем, методологических указаний и результатов, ориентирующих практику различных наук в определенный период », Мишон, идентифицируя парадигму в истории науки, выделяет принципиальный концепт и дисциплину, являющуюся эпистемологической моделью. При таком подходе во второй половине XX века в мировой науке, по Мишону, сосуществовало четыре основных парадигмы. В 1950–1960 гг. это структурализм (концепт – структура, ведущая дициплина – лингвистика) ; системная парадигма (концепт – система, дисциплина – кибернетика). Начиная с 1970-х и особенно в 1980-е гг. эти две модели постепенно начинают теснить два новых концепта – различение и индивид, которые вступают в весьма сложные отношения с двумя старыми моделями. При этом в 1990 гг. в первой модели лингвистику в качестве « парадигмального центра » сменяет философия темпоральности, а во второй на смену кибернетике приходит экономика. В наши дни судьба этих парадигм интенсивно обсуждается. Но, по мнению Мишона, ни одна из них не соответствует больше реалиям стремительно меняющегося мира : « радикальный исторический разрыв (la coupure), через который мы только что прошли, сделал эти интеллектуальные модели устаревшими ».

В новом глобализированном мире трансформации реальности опережают разработку теоретического инструментария для ее анализа [4]. В условиях тотальной коммерциализации человеческих отношений « десистематизация », « разгосударствление », « раздисциплинирование » присутствуют во всех сферах жизни. Разобраться в этом при помощи традиционных объяснительных схем и привычных концептов « система », « структура », « индивид », « взаимодействие » удается не всегда. Радикальная критика мирового порядка тридцати-сорокалетней давности определенно утрачивает свой освободительный заряд, превращаясь в опору неолиберализма. Ситуация осложняется тем, что переизбыток информации и ее доступность породили так называемый « академический фагоцитоз », проявляющийся в поверхностном переваривании критической мысли, которая является лишь поводом для получения научных степеней и бесчисленных комментариев [5]. Все это делает задачу обновления концептуального мышления прагматической необходимостью.

На рубеже XX–XXI вв. в научном мире, в том числе в науках о человеке и обществе, происходят существенные изменения, которые едва успевают отслеживать специалисты. В 1996 г. комиссия ученых под руководством И. Валлерстайна выделила несколько главных аспектов порожденного этими изменениями обновления : проблематизация границ между человеком и природой ; восстановление в правах времени и пространства как важнейших составляющих аналитического инструментария социальных наук ; учет историчности социальных феноменов и перенос акцента на сложность, темпоральность и нестабильность социальных явлений ; пересмотр фундаментальных дихотомий социальных наук : единичное – общее, универсальное – особенное, индивидуальное – коллективное, микро – макро и прочее ; интернационализация науки : преодоление государствоцентричного характера социальных наук и проблематизация естественности государства, длительное время считавшегося главным распорядителем границ, в рамках которых разворачивается действие и его анализ ; смягчение демаркаций, установленных в XIX в. между экономическим, политическим и социальным в пользу полидисциплинарных подходов [6].

Речь идет, по сути, о пересмотре эпистемологических основ социогуманитарного знания, выводящем на первый план двойное требование : плюрализма и открытости. За прошедшее время многое в этом диагнозе подтвердилось, и сегодня можно говорить о развитии социальных наук в духе « плюралистической универсальности », позволяющей учитывать концептуализации, родившиеся в разных национальных традициях и в соответствии с различными методологическими установками. При этом имеется в виду универсальность нового типа, при которой не только « части входят в целое, но и целое в части » (Э. Морен). Стержнем всех без исключения дисциплин является более внимательное отношение к темпоральным и пространственным измерениям исследуемых явлений и процессов. Мир, находящийся « в пункте системной бифуркации » [7] и новом « режиме историчности » [8] заново формулирует проблематику социального изменения, отдавая предпочтение не столько генезису, сколько становлению. Более тесными стали отношения между историей и другими социальными и гуманитарными науками. Междисциплинарные исследования уже не только научная мода, но весьма результативный подход к решению исследовательской задачи. Явно уходит в прошлое недооценка связей с философией. В условиях рефлексивного поворота в социальных науках и кризиса нормативной классической эпистемологии интенсивно развивается в последние годы прагматически ориентированная, тесно связанная с историографией историческая эпистемология.

В мировой науке активно идет поиск гибких и динамичных исследовательских подходов, способных объединить эмпирические и рефлексивные аспекты в исследовательской деятельности. В русле таких подходов объект изучения и рефлексия ученого неразрывно взаимосвязаны и переопределяются в терминах « сложного мышления » (Э. Морен). При таком понимании « теория », исследовательский инструментарий ученого предстает как « ящик с инструментами » (метафора Л. Витгенштейна), который создается самим исследователем в каждой конкретной ситуации, по сути, « заново ». Как свидетельствуют многочисленные конкретно-исторические исследования последнего десятилетия, такая стратегия позволяет открывать новые исследовательские поля и получать принципиально новое знание. Приоритетное значение при этом приобретают способы производства знания, осмысление роли ученого в этом процессе, анализ того, как он работает, посредством каких процедур, исследовательских стратегий и теоретикометодологических установок достигается научный результат.

Одно из направлений поисков связано с переосмыслением концепта ритм и применением в исторической антропологии, исторических и политических исследованиях ритмической теории, разработанной в антропологии, социологии и лингвистике. Еще в начале прошлого века М. Мосс сформулировал тезис : « Человек – это ритмическое животное » [9]. Изучение темы ритма, начатое в 1990-е гг. на пересечении философии, социальных наук и поэтики, показало, что она содержит в себе мощный эвристический потенциал. Стало ясно, что на протяжении всего XX века с небольшими перерывами ритм являлся объектом пристального внимания не только в естественных науках и философии, но также в социологии, антропологии, психологии, психоанализе, киноведении, литературоведении, истории [10].

Осмысление полученных результатов позволило реконструировать в духе радикального историзма генеалогию концепта ритм и предложить другое его содержательное наполнение. Не отрицая широко распространенного понимания ритма как темпа П. Мишон предлагает вернуться к более широкому, по его мнению, доплатоновскому концепту rhuthmos, (букв. рифма) который, как показал Э. Бенвенист, означал в Древней Греции « форму движущегося » [11]. Так понимаемый ритм позволяет помыслить и описать то, что раньше представлялось невидимым : не столько интеракции индивид/индивид или система/индивиды, сколько « манеру течения » (manière de fluer), общую организацию этих интеракций. В результате на первом плане оказывается процесс формирования индивидов (индивидуация) и выявление темпоральной и пространственной организации этого процесса.

Обычно под индивидуацией понимается формирование единичного индивида, принадлежащего самому себе и отличающегося от других. Эта концепция – основа этики и политики либерального индивидуализма, а также индивидуалистической методологии, которая, по мнению Мишона, во многом себя исчерпала. Считается, что модель « индивидасобственника » (individe-possesive) оформилась в XVII–XVIII вв. Однако в эпоху Просвещения существовала также альтернативная модель, хотя и менее заметная. В русле этой модели, сформировавшейся в артистических кругах в практиках производства и обмена не экономического, а художественного рода, индивид осмысливался в терминах « манеры », способа существования. Известно, что эту модель использовал Д. Дидро при анализе художественных практик. Она позволяет критически переосмыслить процесс формирования индивида. В отличие от « притяжательного индивида » или « индивида-посессива » (понятия введенного в науку Гоббсом и Локком), « индивид-манера » не сводим к самому себе, он существует только во взаимодействии с публикой. Среди бесчисленных « способов течения » (les façons de fluer) « хорошими » можно назвать те ритмы, которые позволяют единичным и коллективным индивидам найти для себя наилучшую манеру изменения. В идеале это способен сделать творческий человек, художник, поскольку ритмы индивидуации художника не обязательно предполагают состояние борьбы, войны и проч. Один великий мастер не отменяет другого, они сосуществуют.

По Мишону, процесс индивидуации (единичной и коллективной) включает как минимум три аспекта : « телесность », т.е. техники, организующие « течение тел », (Мишон вводит новый термин течение – le fluement) ; « дискурсивность », т.е. техники, организующие языковую деятельность (langage), то, что принято сегодня называть дискурсом, и « социальность », т.е. техники, определяющие формы интенсивности взаимодействий тел-языковых практик. Мишон называет это « ритмической организацией процесса индивидуации ». Важно, что все три аспекта индивидуации неразрывно связаны между собой. И только в результате переплетения телесности, дискурсивности и социальности конституируются « души ». « Ритм индивидуации » Мишон представляет как универсальное свойство человека. В каждый исторический период, в каждой рассматриваемой группе такие техники формируют сложный диспозитив – ритм ритмов. Получается, что индивидуация не сводится к интеракциям между нормами и существующими ценностями, с одной стороны, и сознанием уже оформившихся индивидов, с другой.

Все эти любопытные теоретические размышления позволяют переосмыслить понятия индивида и субъекта, индивидуации и субъективации. В социальных науках, да и в философии субъект, по мнению Мишона, остается неясным пятном, несмотря на то, что очень многое уже сделано. Например, историки давно изучают тело во всех его проявлениях : сексуальность, гендер, восприятие, вкус, обоняние, видение ; всесторонне исследуются сансибилите, воля, разум, память, а также эмоции, чувства, воображаемое. Предпринимаются настойчивые, хотя и не всегда успешные попытки понять метаморфозы идентичности. Целый букет блестящих исследований создан в русле исторической антропологии. Но современная историческая антропология по Мишону, это « букет без вазы ». Ибо единственная история, которая могла бы придать смысл этому плодотворному поиску – история субъекта – до сих пор не написана [12]. Мишон отмечает два основных препятствия для понимания субъекта. Во-первых, это абсолютизация понятия социального как в холистской перспективе, так и в перспективе методологического индивидуализма, что приводит к смешению концептов субъекта и индивида. Во-вторых, в социальных науках отсутствует лингвистическая теория, которая не сводила бы языковую деятельность к одной из сфер социального. Между тем развитие теории речевой деятельности и поэтики во второй половине прошлого века открыли новые перспективы. Ряд авторов (М. Бахтин, Э. Бенвенист, А. Мешоник) показали, что языковая деятельность (лангаж) – это не просто подсистема социума, но интерпретант социального. Это деятельность, позволяющая конституировать человеческую жизнь, взаимодействовать с миром и другими людьми.

По-новому понятый ритм представляется Мишону хорошим средством уловить индивида в его « текучести ». Причем не только в нашей динамичной модерности, но и в каждый исторический момент во всех обществах. Это открывает новые возможности, в том числе в изучении исторического события и тесно связанной с ним проблематики исторического времени. Не удивительно, что в проекте RHUTHMOS активно участвуют историки. Например, Ж.-К. Шмитт, изучив « ментальный инструментарий » медиевистов, преимущественно французских, работающих с проблематикой исторического времени пришел к выводу, что именно ритмы позволяют лучше понять динамику истории и природу исторического изменения [13]. Шмитт и его коллеги участвуют в научных мероприятиях в рамках проекта RHUTHMOS. Кроме того, Ж.-К. Шмитт уже несколько лет работает над книгой о ритмах в Средние века на Западе. В одном из докладов, размышляя о социальных ритмах в Средние века, ученый показал, что в ту далекую эпоху rhuthmus был связан главным образом с дискурсом, с поэтикой и риторикой, с поэзией и ритмической прозой [14]. Однако в небольшой книге, опубликованной в начале 2014 г., ритм в Средние века исследуется как « манера течения », как способ « организации изменения » во многих других сферах жизни [15]. Историки осваивают идеи ритмической теории на конкретном материале других эпох. Так, группа французских ученых предложила новое видение истории Пятой республики, в основе которого размышления о ритмах экосистемы Франции за последние пятьдесят лет [16]. Это важно, поскольку одна из главных задача проекта RHUTHMOS – не только уточнение интегративных возможностей концепта ритм, но прежде всего междисциплинарные конкретно-исторические исследования различных явлений с использованием элементов ритмической теории.

Тема ритма органично сопряжена с проблематикой времени и исторического события. При этом исследование ритма, времени и события явно связано с синергетикой, с теориями самоорганизации и хаоса. Исследование исторического события и времени в науках о человеке и обществе активизировалось лишь в конце 1980-х гг., когда историки одновременно с физиками « переоткрыли » время как особый исследовательский « объект », длительное время остававшийся « немыслимым » в исторической дисциплине (М. де Серто) [17].

Историческое событие, являясь стержнем историописания, до сих пор имеет статус одного из самых трудных для понимания явлений и категорий научного анализа [18]. История, оформляясь в социальную науку, конституировала свою научность против события : критика последнего становится важной составляющей вдохновляемой естественными науками прескриптивной эпистемологии, в русле которой познание единичного, сингулярного считалось невозможным. Однако событие всегда возвращалось. Сегодня изучение события имеет трансдисциплинарный характер. При этом в социальных науках в целом, в том числе в истории, все ощутимее влияние философского осмысления события и событийного времени (М. Фуко, Ж. Делез, Ж. Бодрийар, П. Рикёр, А. Бадью и др.). Например, онтологическую неопределенность и вездесущность события очень точно выразил Фуко : « событие – это всегда рассеивание (dispertion), множество. Это то, что происходит здесь и там, это многоголовое чудовище » [19].

Рикёр выделил три возможных уровня толкования события : несингнификативное событие [20] ; упорядоченность и торжество смысла, доходящее до бессобытийности ; появление сверхсигнификативных, сверхзначимых событий [21]. Первый уровень предполагает простое описание « того, что было » и подразумевает удивление, свежий взгляд на положение вещей. На втором уровне уникальность события растворяется в соответствующем паттерне, вплоть до полного отрицания события. Третий уровень имеет интерпретативный характер, при нем событие исследуется как единичное явление, наделенное сверхсмыслом » [22].

Ж. Делёз полагал, что событие – это и есть смысл, рождающийся « в развилке времени » (ligne de partage). Правильнее, видимо говорить о времени во множественном числе, поскольку, размышляя о темпоральной природе событийности, Делёз пишет о двух видах времени, тесно связанных друг с другом и одновременно плохо совместимых. Это Хронос – вечное настоящее, материальный носитель ризоматической темпоральной среды. И Эон – бестелесное и неопределенное, пребывающее в непрерывном изменении темпоральное образование, в котором нет настоящего, но есть лишь растягивающиеся в сложных коммуникационных связях с другими Эонами прошлое и будущее [23].

Постепенно историки осознали, что ни контекстуализация, ни понимание конструктивистской природы исторического события не освобождает их от загадочных апорий событийности, ускользающей от схватывания в процессе историографической операции. Из повседневного опыта хорошо известно, что в условиях серьезных перемен не всегда удается адекватно осмыслить происходящее. Смысл его как бы подвешивается, становится неясным. Участник события или наблюдатель попадает в экстраординарную ситуацию неопределенности и непроговариваемости. Кроме того, вслед за Делезом ученые поняли, что событие – это воплощенное становление, которое никогда полностью не принадлежит только завершенному прошлому, ибо постоянно переосмысливается, переопределяется в актуальном настоящем, играя в нем определенную роль. Стало ясно, что историческое событие обладает длительностью, которая не сводима к темпоральности фактических данных, составляющих это событие. Приближающееся событие неизбежно нагружено разного рода восприятиями, которые формировались задолго до того, когда событие произошло. Кроме того, событие имеет собственную темпоральность, плотно связанную с темпоральностью тех, кто его конституировал и проживал. Носителями событийной темпоральности являются люди, конкретные индивиды и коллективы, мужчины и женщины, отношения которых к происходящему, как правило, не совпадают, и нередко бывают противоположными. Историки хорошо знают, как сложно согласовать различные свидетельства источников об одном и том же событии. Получается, что « событие совершается в русле очень большой длительности при посредстве структурирующих эффектов социальных и политических отношений. Более того, оно формирует память. Учитывая все это, историк может понять событие только в контексте весьма сложной системы темпоральностей » [24].

Погружаясь в темпоральную проблематику, историки стали изучать и осмысливать « время » событий : время бунта, праздника, ритуала, сражения, время политических выборов, переворотов, революций и проч. Линеарное время традиционной историографии « приручало » событие, вписывая его в определенные хронологические / пространственные рамки и столь же определенные « порядки » навсегда ушедшего « прошлого ». Сегодня историки, используя самые разные приемы, напротив, стремятся показать взрывную силу события, скрытые в нем возможности и выявляют в материале темпоральные особенности событийности. В изучении события все большее место стала занимать неопределенность вовлеченного в действие исторического актора. Анализ такого действия позволяет лучше описать соотношение этой неопределенности и возможностей, скрытых в неизбывной загадочности событийности.

Осознав роль исторической памяти, историки на материале разных эпох показали важность следов события и метаморфозы его смыслов в ходе длительного существования [25]. Это радикально изменило перспективу исторического исследования. Если раньше очень разные историки стремились объяснить настоящее с помощью прошедшего, то теперь они все чаще отказываются от каузальной объяснительной схемы, в которой событие интерпретируется в свете породивших его причин и обращаются к герменевтике события, фокусируя свое внимание на следах того, что произошло. В этой связи историка интересует уже не только содержание события в момент, когда оно « имело место », но прежде всего тот шлейф трансформирующегося во времени смысла, который и придает такому исследованию открытый характер, ибо в поле зрения исследователя попадают не только лежащие на поверхности « факты », но и нереализованные возможности, не замеченные современниками, но неожиданно актуализированные их потомками. Большое количество исследований написано сегодня именно в такой оптической перспективе.

Для того чтобы понять историческое событие и взаимоотношения людей в разных контекстах, Мишон предлагает сосредоточиться на действии и его организации, т.е. выявить и описать « манеру течения », способы телесной, языковой и социальной активности, в ходе которой единичные и коллективные индивиды появляются, самоопределяются и исчезают. При этом Мишон проблематизирует широко распространенное объяснение происходящего сегодня общим ускорением исторического развития. Время – важная составляющая такой активности, но скорость ее течения, по мнению ученого, не является определяющей. Важнее скорее, то, каким образом организованы « способы течения » основных видов такой активности – телесные, языковые, социальные, т.е. важно показать их ритмы, а также разнообразные качественные характеристики единичных и коллективных индивидов. При этом Мишон обосновывает примат языковой деятельности (лангаж) в этих « способах течения ».

В условиях постнеклассического познания, вероятно, следует перестать доверять куновской концепции научной парадигмы, которая является продуктом структуралистской эпохи и никогда без оговорок не принималась социальными и гуманитарными науками [26]. В историографической и социокультурной ситуации последних десятилетий Мишон предлагает иное понимание парадигмы, становление которой происходит в ритмическом режиме. Она формируется в междисциплинарном исследовательском поле « как единый и многосложный ансамбль специфических способов (манер) течения мысли, каждый их которых сохраняет свою специфику [27]. Стержень такой « парадигмы » составляет критический плюрализм, позволяющий сосуществовать разным подходам и концепциям, не претендующим на истину в последней инстанции, но отслеживающий обоснованность каждой из точек зрения в целях использования возможных результатов в интересах познания и культуры. При этом время, в том числе время событийное, включено в эту « парадигму » со всеми своими свойствами, соединяясь с языковой деятельностью как антропологической основой социального мира.

БИБЛИОГРАФИЯ

Бауман З. Текучая модерность : взгляд из 2011 года. URL : http://polit.ru/article/2011/05/06/bauman/

Валлерстайн И. Социальное изменение вечно ? Ничто никогда не изменится ? // Социологические исследования. 1997. № 1. С. 8-21.

Воробьева О.В. О событии и событийности в историческом познании // Диалог со временем. 2014. № 48. С. 31-44.

Делёз Ж. Логика смысла. М. : Раритет, Екатеринбург : Деловая книга, 1998.

Досс Ф. Как сегодня пишется история : взгляд с французской стороны // Как мы пишем историю ? М. : РОССПЗН, 2013. С. 9-56.

Ландольт Э. В ритме происходящего : Рец. : Pascal Michon. [Les rythmes du politique. Démocratie et capitalisme mondialisé. Paris. Les Prairies Ordinaires, 2007 // Пушкин. 2009. № 1.

Фуко М. Ницше, генеалогия и история // Философия эпохи постмодерна : Сборник переводов и рефератов. Мн. : Изд. ООО « Красико-принт », 1996. С. 74-97.

Чеканцева З.А. « Нарративное » время историка // Историческая наука сегодня : Теории, методы, перспективы / под ред. Л.П. Репиной. М. : ЛКИ, 2012. С. 55-74.

Benveniste E. La notion de “rythme” dans son expression linguistique [1951] // Problèmes de linguistique générale. Paris : Gallimard, 1966.

Bourassa L. La forme de mouvement (sur la notion de rythme) // Horizons philosophique. 1992. T. 3. N 1. P. 103-120.

Comprendre la V-e République. Sous la direction de G. Garrigues, S. Guillaume, J.-F. Sirinelli. Paris. PUF. 2010.

Hartog F. Régimes d'historicité. Présentisme et expériences du temps. Paris ; Seuil, 2003.

Michon P. Comme un bouquet sans vase. Pour une anthropologie historique du sujet et de l'individu. Les Editions Rhuthmos, 2011.

Farge A. Penser et définir l'événement en histoire. Approche des situations et des acteurs sociaux // Terraine. 2002. N 38. P. 69-78.

Formarier M., Schmitt J.-C. (dir.). Rythmes et croyances au Moyen Age. Bordeaux. Mediaevalia. 2014. 152 p.

Latour B. Avons nous besoin de « paradigmes » ? //Chronique d'un amateur de sciences. Paris. Press des Mines. 2006. URL : http://books.openedition.org/pressesmines/164.

Michon P. Les Rythmes du politique. Démocratie et capitalisme mondialisé. Paris. Les Prairies ordinaires, 2007.

Michon P. Marcel Mauss retrouvé. Origines de l'anthropologie du rythme. Les Éditions Rhuthmos, (2010) 2015.

Michon P. Rythmes, pouvoir, mondialisation. Paris : PUF, 2005.

Michon P. Sommes-nous en train d'assister à l'émergence d'un nouveau paradigme scientifique : le paradigme rythmique ? // Rhuthmos, 6 décembre 2011. URL : http://rhuthmos.eu/spip.php?article342.

Ouvrir les sciences sociales. Rapport de la Commission Gulbenkian pour la restructuration des sciences sociales, présidée par I. Wallerstein. 1996. URL : http://classiques.uqac.ca/contemporains/WALLERSTEIN_Immanuel/ouvrir_les_sciences_sociales/ouvrir_les_sciences_sociales.html

Rousso H. Le syndrome de Vichy : de 1944 à nos jours. Paris. Seuil. 1990.

Schmitt J.-C. Le Temps. « Impensé » de l'histoire ou double objet de l'historien ? // Cahiers de civilisation médiévale. 48^e année (n°189). Janvier-mars 2005. P. 31-52.

Schmitt J.-C. Pourquoi et comment étudier les rythmes sociaux au Moyen Âge ? Rhuthmos, 1^er juillet 2013 [en ligne]. URL : http://rhuthmos.eu/spip.php?article932 (дата обращения : 20.07.2013).

[1] Bourassa, 1992, p. 103.

[2] Книги и статьи П. Мишона, работающего в русле интеллектуальной истории четверть века, захватывают оригинальностью идей, новизной проблематики, ясностью и глубиной аргументации. По мнению Анри Мешоника, этот ученый – « живое воплощение современной трансдисциплинарности » : он свободно ориентируется не только в истории и философии, но и в других науках, включая естественные.

[3] Michon, 2011.

[4] Michon, 2007.

[5] Ландольт, 2009.

[6] Ouvrir les sciences sociales, 1996.

[7] Валлерстайн, 1997.

[8] Hartog, 2003.

[9] Michon, 2010.

[10] Michon, 2005.

[11] Benveniste, 2011.

[12] Michon, 2011.

[13] Schmitt, 2005. C. 51.

[14] Schmitt, 2013.

[15] Formarier, Schmitt, 2014.

[16] Comprendre la V^e République, 2010.

[17] Чеканцева, 2011.

[18] Воробъева, 2014. С. 31-44.

[19] Фуко, 1996.

[20] Significare лат. – значить, иметь смысл.

[21] Ricoeur, 1991, p. 51-52.

[22] См. также : Досс 2013. С. 35-36.

[23] Делёз, 1998.

[24] Farge, 2002.

[25] См. напр. : Dupront, 1977 ; Duby, 1973 ; Rousso, 1990.

[26] Б. Латур, размышляя о сомнительной полезности этого понятия, считает, что его значение в науке явно преувеличено. Это « слово-чемодан », иронично пишет философ, стало главным багажом ученого, находящемся во внешнем кармане с надписью « философия науки ». Но оно означает всего лишь исследовательскую практику, « modus operandi, позволяющий внезапно проявляться новым фактам ; это больше похоже на дорогу к экспериментальной площадке, чем на некий фильтр, который бы навсегда приукрасил данные ». Куновская « парадигмальная революция », считает Латур, ничего общего не имеет с историй наук, ее ритмами, темпом и составляющими компонентами. Latour, 2006.

[27] Michon, 2011

Power in the light of the Theory of rhythm : a view from the 21st Century

Zinaida Tchekantseva — 2014-10-19T11:59:26Z

This text was presented at the 12th International Seminar in Budva – Montenegro (May 31 - June 7, 2014) – Zinaida Chekantseva is D^r. of Science (History), Professor and Chief Researcher at the Institute of World History, Russian Academy of Science – achekantzev@mail.ru. A somehow longer version in Russian is also available in the attached pdf.

Summary : “There is an inextricable link between power and rhythm. What power imposes in the first place is a rhythm (rhythm of everything – life, time, thought, discourse)” Roland Barthes wrote. In light of “the rhythmic organization of the process of individuation” proposed by Pascal Michon power appears as a “rhythmic medium”.

Keywords : theory of rhythm, rhythmic organization of the process of individuation, historical anthropology of the subject, power as “rhythmic medium”.

The French historian and philosopher Pascal Michon, whose works are the primary source of this text, argues that in the new globalized world transformations of reality leave behind the creation of the theoretical instruments to analyze it. In the conditions of total commercialization of human relations ‘de-systematization', ‘de-governmentalisation', ‘de-desciplining' are present in all spheres of life. It is not always possible to grasp it all using traditional explanatory schemes and familiar concepts of ‘system', ‘structure', ‘individual', and ‘interaction'. The radical criticism of the world order of thirty or forty years ago is definitely losing its liberating force, turning into a prop of neo-liberalism. This also concerns all existing concepts of power, including relational ones, in many ways directed against traditional dualism, which keeps its position both in philosophy and social science today. What makes the situation more complicated is that redundant/excessive and accessible information has generated/bred the so-called ‘academic phagocytosis/englobement' which is superficial digestion of critical thought solely as the ground/motive to achieve academic degrees and endless commentaries. Besides, we are witnessing a catastrophic turn in the direction of disciplinary knowledge. Interdisciplinarity in all its forms often remains nothing but a slogan. In social sciences, including history, according to Michon, ‘academism is raging' where the highest value belongs to empiricism and positivism. All this makes the objective of renovating conceptual thinking a pragmatic need. To begin with, according to Michon, we need radical historization of intellectual heritage, including structuralist and post-structuralist critical thought. The idea is to take this thought back into the context where it was created in order to find new approaches to ‘the liquid modernity' and historical material.

One of the directions within this search has to do with reconsidering the concept of ‘rhythm' and applying the rhythmic theory developed in anthropology, sociology and linguistics to historical anthropology and political science. As far back as in the beginning of the previous century Marcel Mauss formulated the following thesis : ‘Man is a rhythmic animal'. Studies of the topic of rhythm which started in late twentieth Century at the intersection of philosophy, social sciences and poetics have shown that it contained a great heuristic potential. It was made clear that in the course of the whole twentieth Century, on and off, rhythm was the subject of close attention not only in natural sciences and philosophy but also in sociology, anthropology, psychology, psychoanalysis, film studies, literary science and history.

Interpreting the results made it possible to reconstruct the genealogy of the concept of ‘rhythm' in the spirit of radical historism/historicism and offer its different content. Instead of the widely spread understanding of rhythm as tempo Pascal Michon suggests going back to the pre-Plato concept of rhuthmos (literally ‘rhyme') which, as was shown by Émile Benveniste, in the Ancient Greece meant ‘the form of the moving'. Rhythm in this interpretation allows us to imagine and describe what used to seem invisible – not as much the individual-to-individual or system-to-individuals interactions as ‘the manner of flow' (manière de fluer), the general organization of these interactions. As a result, in the foreground we have the process of ‘creating' individuals and revealing/disclosing the temporal and spatial organization of this process. Thus the concept of ‘individuation' acquires new content.

As a rule, individuation is understood as formation of a single individual who belongs to himself and is different from others. This concept is the basis of ethics and politics of liberal individualism and individualistic methodology which, in Michon's view, has exhausted itself in many ways. The model of possessive individual (individe-possesive) is believed to have been formed in the 17-18th Centuries. However during the Age of Enlightenment there also existed an alternative, less salient, model. In the framework of this model the individual is interpreted through terms of ‘manner', his way of life. This model was developed in artistic circles in the practice of production and exchange of the artistic, not economic type. This model is known to have been used by Denis Diderot in analyzing artistic practices. It allows to critically reconsider the process of individuation. Unlike the ‘possessive individual' (notion introduced by Hobbes and Locke), the ‘manner-individual' cannot be reduced to himself, he exists only in the interaction with the public. Amongst the innumerable ‘ways/manners of flowing' (les manières de fluer) one could call ‘good' those rhythms which make it possible for single and collective individuals to find the best manner of change for themselves. Ideally this could be done by a creative individual, an artist, because individuation rhythms of an artist do not necessarily imply a state of fighting, or war, or such. One great master does not exclude another ; they coexist.

According to Michon, individuation process (that of both single and collective individuation) includes at least three aspects : ‘corporality/bodiness', i.e. techniques organizing the ‘flow of bodies' (Michon introduces a new term of ‘flow' – le fluement) ; ‘discursiveness', i.e. techniques organizing linguistic activity (langage), which nowadays is normally called ‘discourse' ; and ‘sociality', i.e. techniques determining forms of intensity of interaction of bodiness-linguistic практик. Michon calls this ‘rhythmic organization of the individuation process'. It is important that all three aspects of individuation are inseparably interconnected. Only as a result of the intertwining of corporality/bodiness, discursiveness and sociality are ‘souls' formed/composed/constituted. ‘Individuation rhythm' is presented by Michon as a universal characteristic of an individual. In each historical period, in each group under consideration such techniques make up a complicated ‘dispositif' ('device', 'machinery', 'apparatus', 'construction', and 'deployment' ) – rhythm of rhythms. It turns out that individuation is not reduced to interactions between norms and existing values on the one hand and consciousness/thinking of already formed individuals on the other.

All these curious theoretical considerations allow us to reconsider the notions of the individual and the subject, individuation and subjectivation. In social sciences, as well as in philosophy, the subject, in Michon's opinion, remains a vague spot, even though a lot has been done. For example, historians have long been studying the body in all its manifestations : sexuality, gender, perception, taste, smell, vision ; there is a lot of comprehensive research on sensibility, will, mind, memory, as well as emotions, feelings and imagination. There are persistent, even though not always successful, attempts to understand metamorphoses of identity. A great number of brilliant studies has been done in the context of historical anthropology. But modern historical anthropology, according to Michon, is ‘a bouquet without a vase', for the only history that could give sense to this wonderful search – the history of the subject – has not yet been written.

According to Michon, there are two conditions that are the main obstacles in understanding the subject. Firstly, it is absolutizing the notion of the social both in the holistic perspective and that of methodological individualism, which leads to confusing the concepts of the subject and the individual. Secondly, within social sciences there is no linguistic theory which would not reduce linguistic activity to one of the social spheres. The dominant philosophical attitude reduces linguistic activity to language, which fortifies/supports/further supports the social/individual dualism in social sciences (i.e. the individual is opposed to the society).

Let me explain this in some more detail. After World War II the principal notion in social sciences was that of the social and philosophy was dominated by the concept of language. Neither the history of the subject, nor the historical anthropology of the subject were of any interest. If the subject was studied at all, if was from the objectivistic viewpoint (body, sexuality, individual), as well as psychologically. No question of his inner dynamics was raised. However the development of the theory of linguistic activity and poetics opened new prospects. A number of authors (Mikhail Bakhtin, Émile Benveniste, Henri Meschonnic – showed that ‘langage' is not a mere subsystem of society, but an ‘interprétant' of the social. It is a kind of activity which makes it possible to constitute a human life, to interact with the world and the others. Nonetheless, social sciences keep seeing this activity only as one of the aspects of the social. We need a historical anthropology of the subject and the society which, according to Michon, is only possible when we acknowledge the primary role/supremacy of linguistic activity over social practices.

What do all these ideas have to do with power ? A lot. Politics cannot be understood without disclosing its attitude to the world, its attitude/relation to discourse, without considering/interpreting the processes of communication, individuation and subjectivation.

In modern world, argues Michon, traditional concepts of power do not work. Power can no more be presented in the notions of state domination or class struggle. In reality, the whole social body is woven through by power nets and power relations. However political power is still seen mostly as a simple consequence of an ability inherent in any individual. Human beings possess an ability to rationally determine what they need and what they should do in accordance with their interests. Political power allegedly embodies people's struggle to keep and improve their well-being, and in this light the state is envisaged as an institution/instrument (институт) that controls this struggle. Micro-analytical approaches to studying power relations, while retaining their importance in some cases, do not take into account the temporal dimension of interaction on different levels and in many ways can hardly be used to analyze modern phenomena and processes.

Power is not something given but rather a certain environment and a means in which and through which single and collective individuals are constituted, hierarchies to connect them are created, as well as ‘domination effects', which become visible in the depths of such hierarchies. Today the dominant position belongs to the interactionist interpretation/understanding of power as a result of the interaction between the individuals and the system. However in different theories of the kind the question of subjectivation is not developed thoroughly enough although many theoreticians did make attempts to find some fundamental ideas/foundation here. For instance, Norbert Elias believed that the basic notion here could be that of man of desire (l'homme de désir). Still, the subjectivation process is more and more seen as the development of an actor, and it is no longer reduced to indentification with self that is typical of neo-liberal ideas. The developing actor is understood as the agent of his own life. The English sociologist Margaret Archer is an example of such interpretation of the subjectivation process. By the way, she also uses the notion of rhythm, even though she employs its old interpretation as the change of strong and weak tempo.

In the light of ‘the rhythmic organization of the individuation process' power is seen as ‘the rhythmic medium'. In 1976, in his first lecture in Collège de France, Roland Barthes was one of the first people to mention that ‘there is an inextricable link between power and rhythm. What power imposes in the first place is a rhythm (rhythm of everything – life, time, thought, discourse)'. In this lecture Barthes gives a specific example of rhythmic liquidity without requiring an obligatory vertical. It is Christian communities of hermit monks who lived in the third century AD. Barthes calls the way they lived together ‘idiorrhythmic'. The idea/purpose/underlying idea (Смысл) of these communities was total individuation of their members. Each monk had to find their own rhythm of existence, including meal times, with the exception of one common meal a week. After Constantine the Great was baptized in 313 these communities were dismissed. Barthes comments here that idiorrhythmic existence always conflicts with power.

Apparently, Michon is trying to find a way to explain the processes of individuation and subjectivation which would allow to describe their specific features/character in all historical moments in all societies. In order to understand power relations, he suggests that we should focus on the action and its organization, i.e. single out and describe ‘the way/manner of flowing' (« манеру течения »), ways/realizations of bodily, linguistic and social activity, in the course of which single and collective individuals appear, find their own identity and disappear. At the same time Michon adds complexity (проблематизирует) to the widely spread explanation of modern life by the general acceleration of historical development. Time is indeed an important constituent of such activity but the pace of its flow, in Michon's view, is not the determining factor. Rather, what is more important here is the ways ‘the manners of flowing' of the main types of such activity – bodily, linguistic and social – are organized. This means that it is essential to show their rhythms, as well as the various qualities of single and collective individuals. To add to this, Michon proves the supremacy of linguistic activity (langage) in these ‘manners of flowing'.

To be fair, even before Michon there were works which convincingly showed the primary role of discourse practices in specific societies. In one of his books Michon refers to a well-known book by the German linguist Victor Klemperer named ‘The Language of the Third Reich', in which the latter demonstrated how the Nazi were able to penetrate into the individual family world by means of controlling the rhythms of language, for example by exploiting the obvious love for words of foreign origin or by giving some words derogatory meaning. Rank-and-file Germans did not understand these words but they were constantly used in propaganda and that significantly influenced their perception of the current events. We could give another impressive example of such discourse research. It is ‘Analyzing Soviet Political Discourse' (Paris, 1985), a book by the French-Swiss linguist Patrick Sériot, in which he describes ‘the Soviet way of operating language' in the course of a few decades of the Soviet regime. The discourse of the Soviet ideology of Khrushchev and Brezhnev eras was called ‘wooden language' (langue de bois) among Russian speakers in France. It involved special use of language which revealed itself in more active use of some of its specific features, as well as in the development of special grammar and vocabulary usage. What is important to mention is that this process was not confined to the political sphere ; in fact, a special ‘mental world' was being formed.

The social dimension of rhythmic individuation processes is certainly very important as well. In the light of the rhythmic theory many long-standing ideas are changed. For example, the social group is interpreted as a combination/set of various techniques that determine the ways in which human relations become liquid. This means that it is not the group that precedes the techniques but on the contrary it is the techniques that form and transform the group.

In conclusion, we could say that the new interpretation of rhythm is a useful tool for Michon to capture the individual in his liquidity. It opens up new opportunities, including those in power studies. And using rhythmic theory in social sciences makes interdisciplinarity and theoretical reflection an indispensable part of scholarly work.

Bibliography/БИБЛИОГРАФИЯ

Клемперер В., Язык Третьего рейха. Записная книжка филолога. М. : Прогресс-Традиция, 1998.

Ландольт Э., В ритме происходящего. Рец. : P. Michon. Les rythmes du politique. Démocratie et capitalisme mondialisé. Paris : Les Prairies Ordinaires, 2007 // Пушкин. 2009. № 1.

Archer M., Being Human : The Problem of Agency. Cambridge University Press, 2000.

Barthes R., Comment vivre ensemble. Notes de cours et de séminaires au Collège de France, 1976 – 1977. Paris : Seuil-IMEC, 2002. http://www.rhuthmos.eu/spip.php?article1346

Benveniste E., La notion de « rythme » dans son expression linguistique [1951], Problèmes de linguistique générale. Paris : Gallimard, 1966.

Michon P., Sujet et individu en Occident. Dumont, Elias, Meyerson, Vernant. Paris : Rhuthmos, 2013. http://www.rhuthmos.eu/spip.php?article463

Michon P., Marcel Mauss retrouvé. Origines de l'anthropologie du rythme. Paris : Rhuthmos, 2010. http://www.rhuthmos.eu/spip.php?article92

Michon P., Les Rythmes du politique. Démocratie et capitalisme mondialisé. Paris : Les Prairies ordinaires, 2007. http://www.rhuthmos.eu/spip.php?article12

Michon P., Rythmes, pouvoir, mondialisation. Paris : PUF, 2005.