Rhuthmos

Anthropologie historique des rythmes sociaux au Moyen Âge

Jean-Claude Schmitt — 2025-09-10T05:00:00Z

J.-C. Schmitt, « Anthropologie historique des rythmes sociaux au Moyen Âge » dans M. Jeudy-Ballini (ed.), Le Monde en mélanges, Paris, CNRS Éditions, 2016, pp. 275-295.

Comment concevoir une histoire des rythmes sociaux ?

Jean-Claude Schmitt — 2025-08-25T05:00:00Z

J.-C. Schmitt, « Comment concevoir une histoire des rythmes sociaux ? » dans J.-P. Genet (éd.), La légitimité implicite. Le Pouvoir symbolique en Occident (1300-1640), Paris, Éditions de la Sorbonne, 2015, pp. 7-22.

Les rythmes démographiques faubouriens

Yves Jambon — 2025-03-24T06:00:00Z

Y. Jambon, « Les rythmes démographiques faubouriens », Aux marges des villes modernes, Lyon, Presses universitaires de Lyon, 2017, pp. 279-306.

Rythmes et rituels alimentaires saisonniers XVIIIe-XXIe siècles

Denis Saillard — 2025-01-07T06:00:00Z

D. Saillard, « Rythmes et rituels alimentaires saisonniers XVIII^e-XXI^e siècles » in C. Adamiec, F. Régnier & M.-P. Julien (éd.), L'alimentation au fil des saisons, Tours, Presses univ. François-Rabelais, 2020, pp. 125-140.

Le rythme de l'écriture. Productions des chartes et dynamique sociale (IXe-XIIIe siècle) : Bourgogne, Centre, Pays de la Loire

Nicolas Perreaux — 2025-01-03T06:00:00Z

N. Perreaux, « Le rythme de l'écriture » in C. Senséby (éd.), L'écrit monastique dans l'espace ligérien (X^e-XIII^e siècle), Rennes, Presses univ. de Rennes, 2018, pp. 29-49.

C. De Morrée, “Les rythmes vocalisés : la voix,...

Cécile De Morrée — 2025-01-02T07:00:00Z

C. De Morrée, « Les rythmes vocalisés : la voix, le chant et le silence dans et autour des couvents urbains aux Pays-Bas à la fin du Moyen Âge » in Société des historiens médiévistes de l'Enseignement supérieur public (éd.), La voix au Moyen Âge, Paris, Éd. de la Sorbonne, 2020, pp. 297-312.

L'invention de l'anniversaire

Jean-Claude Schmitt — 2019-08-12T05:00:00Z

Nous continuons la republication des beaux textes de J.-C. Schmitt disponibles en ligne. Cet article a déjà paru dans Annales HSS, juillet-août 2007, n°4, p. 793-835.

Le rythme de la vie collective domine et embrasse les rythmes variés de toutes les vies élémentaires dont il résulte ; par suite, le temps qui l'exprime domine et embrasse toutes les durées particulières, écrivait Émile Durkheim en conclusion aux Formes élémentaires de la vie religieuse (1912) ; et il précisait : « c'est le rythme de la vie sociale qui est à la base de la catégorie de temps » 1. Il faisait écho à Marcel Mauss qui, dans son Étude sommaire de la catégorie du temps dans la religion et la magie, observait que « le calendrier n'a pas pour objet de mesurer, mais de rythmer le temps 2 ». « Rythmer le temps » : l'Essai sur les variations saisonnières des sociétés eskimos avait montré en effet, dès 1904-1905, que l'alternance de l'hiver et de l'été déterminait pour les populations du Grand Nord l'alternance de deux formes différentes de la vie sociale, dense, collective et festive dans le repli hivernal de l'igloo, dispersée et plus individuelle à la saison estivale, consacrée à la chasse plus lointaine 3. La postérité des intuitions des fondateurs de la sociologie et de l'anthropologie a été étudiée récemment par plusieurs auteurs, alors même que la notion de rythme, dans ses acceptions diverses et à propos de notre propre société s'impose sur le devant de la scène : que l'on pense aux rythmes du travail, aux rythmes scolaires, aux effets dissolvants, pour le tissu social comme pour la personnalité de l'individu, de l'« arythmie » sociale, dans le cas du chômage par exemple 4. En effet, la société occidentale, passée ou moderne, ne saurait échapper au souci anthropologique d'analyser dans la synchronie ses rythmes fondamentaux, comme les catégories, les usages pratiques et les techniques du temps que ces rythmes soutiennent : du temps biologique (sommeil et veille, respiration, menstruation) à la mesure horlogère du temps diurne, des rythmes du corps à ceux de la danse et de la musique, du calendrier annuel à la périodisation de l'histoire collective, du temps du travail et des loisirs au temps de la vie, etc., en insistant sur le rôle de la combinaison de tous ces rythmes dans le procès d'individuation collectif et personnel 5. Mais le regard historien peut et doit ajouter autre chose encore : une observation de ces rythmes et de ces « catégories du temps » dans la diachronie de l'histoire, les changements de rythmes dans le temps, les conflits entre rythmes rivaux en tant que facteurs du procès historique, l'apparition ou la disparition de rythmes nouveaux et ce qu'elles signifient. [...]

Une histoire des rythmes (IVe-XXIe siècle)

Jean-Claude Schmitt — 2018-01-02T06:00:00Z

Les rythmes entraînent dans leur mouvement la vie tout entière des individus et des sociétés, les comportements quotidiens et les expériences esthétiques, les déplacements dans l'espace aussi bien que l'ordre vécu du temps. Il n'y a pas de vie sans rythme, c'est-à-dire – comme dans un air de jazz ou une toile abstraite de Mondrian – sans une mise en ordre variable de faits qui se répètent en combinant indéfiniment périodicité et rupture. Philosophes, sociologues, anthropologues, musicologues s'interrogent depuis deux siècles sur les rythmes sociaux, qui, suivant Marcel Mauss, font de l'homme un « animal rythmique ». Pourtant, il n'existait pas jusqu'à ce jour une histoire des rythmes qui confronte nos conceptions et expériences du rythme à celles du passé. Cette conférence a été donnée à l'École des chartes, le 16 novembre 2017, par Jean-Claude Schmitt (prom. 1971), directeur d'études à l'École des hautes études en sciences sociales, dans le cadre de l'inauguration de la nouvelle bibliothèque de l'École au 12, rue des Petits-Champs.

De l'usage des rythmes en histoire médiévale

Jean-Claude Schmitt — 2015-12-16T06:00:00Z

Ce texte a été mis en ligne la première fois le 25 octobre 2015 sur le site Ménestrel. Nous remercions Jean-Claude Schmitt de nous avoir autorisé à le reproduire ici.

Les historiens n'ont guère reconnu dans les rythmes un phénomène social de première importance. Ils n'ont cherché à en donner ni une définition, ni une présentation générale, même si certains, dans le champ de leur spécialité, notamment la musicologie, l'histoire de la rhétorique ou celle de l'architecture, ont fourni des études essentielles. La différence est importante par rapport aux sociologues, aux anthropologues et aux philosophes. Après que Marcel Mauss eut défini l'homme comme un « animal rythmique » et montré que les conceptions sociales du temps sont déterminées par les rythmes sociaux, et qu'Émile Benveniste eut expliqué l'étymologie et l'histoire du mot et de la notion de rythme depuis les philosophes présocratiques, des sociologues comme Georg Simmel et Pierre Bourdieu, des sémiologues comme Roland Barthes, des philosophes comme Ludwig Klages, Walter Benjamin, Gilles Deleuze et Félix Guattari ou plus récemment Pascal Michon et Pierre Sauvanet se sont appliqués à définir le rythme et à montrer l'importance des rythmes dans tous les aspects de la vie des individus et des groupes. Chacun a proposé sa définition, en insistant sur les caractères de répétition, de régularité, de périodicité, de variation. Structure, mouvement, périodicité sont par exemple, pour P. Sauvanet, les composantes obligées du rythme. Cela vaut pour aujourd'hui comme pour le Moyen Âge, mais différemment. Dans la société contemporaine, il suffit de penser aux débats récurrents sur les rythmes scolaires ou celui du réchauffement climatique, ou dans d'autres domaines aux rythmes du jazz, de la croissance économique ou encore au rythme cardiaque des individus. Au Moyen Âge, bien que le mot rhythmus soit absent de la Vulgate, il est largement cité dans les domaines de la musique, la poésie, le chant, la danse. Le mot désigne particulièrement le chant rythmé, c'est-à-dire accentué et libre, et non plus métrique et astreint à un nombre donné de pieds, comme dans l'Antiquité. Cependant, puisque le rhythmus médiéval participe à la musica, donc à l'interprétation des rapports analogiques entre le microcosme et le macrocosme, entre les hommes, la Nature et Dieu, il est aisé de voir que la notion de rythme(s) se range dans une série notionnelle qui, avec des mots tels que numerus, mensura, ordo, musica, scelle l'unité complète de la représentation médiévale du monde. Au niveau conceptuel comme dans les pratiques sociales, le rythme est donc partout. Écrire une histoire générale des rythmes du Moyen Âge n'en est que plus compliqué. D'autant que si l'histoire des rythmes concerne l'histoire du temps, elle ne se confond pas avec elle. De même que bien des tableaux de Piet Mondrian, Paul Klee ou Sonia Delaunay s'intitulent explicitement « Rythmes », mais n'impliquent en rien le temps (sinon celui que le spectateur passe à les regarder), le rythme, au Moyen Âge, peut faire usage du temps, par exemple dans la liturgie, une procession ou un voyage, mais ne se limite ni aux conceptions du temps, ni à sa mesure. Pour ne citer qu'un exemple, le rythme chromatique des miniatures d'un manuscrit n'est pas en soi du temps, mais peut susciter un usage du temps, en soutenant la lecture et la méditation au rythme des heures canoniques.

Sans prétendre épuiser le sujet, qui est par nature illimité, on proposera pour commencer d'approfondir les questions de vocabulaire et d'étudier les usages du rhythmus au sens médiéval du mot. Le livre de Marie Formarier a ouvert la voie et permis que se tienne à ce sujet un récent colloque. Le lien avec la musica et les arts libéraux invite dans un deuxième temps à explorer les rythmes du corps et de la Nature, depuis les « techniques du corps » (M. Mauss) – comme les rythmes de la marche à pied ou du déplacement à cheval, de l'alimentation et de la procréation – jusqu'aux mouvements périodiques de la nature, des marées et des lunaisons. L'observation des rythmes cosmiques permet de rejoindre ensuite la question des rythmes du temps, dans le cadre du comput et du calendrier liturgique, des rythmes fondamentaux de l'année de douze mois, de la semaine de sept jours, du jour de deux fois douze heures solaires et surtout de huit heures canoniques. Et on rappellera à ce propos que dans la société médiévale, le temps ne se mesure pas, mais se scande, notamment par la récitation du psautier et par les jeux de cloches. Il faudra ensuite s'interroger pareillement sur le déploiement des rythmes dans l'espace, ou plutôt au fil des « lieux » parcourus physiquement ou imaginairement par les hommes du Moyen Âge : pour eux, le voyage et la route (via, iter, peregrinatio) sont la métaphore de la vie terrestre tendue vers sa fin eschatologique. Des processions aux pèlerinages, mais aussi aux voyages terrestres, fluviaux, maritimes des marchands et des souverains, le chemin est incertain et se construit par étapes au gré du parcours. On se penchera aussi sur les rythmes du langage et de la narration, à commencer par le « grand récit » et les images de l'historia – l'histoire sainte – depuis la Création et la Chute jusqu'à l'Incarnation rédemptrice du Christ et – à la fin du « sixième âge » du monde – au Jugement dernier. Dans la scansion de cette histoire universelle s'enchâssent les histoires locales et lignagères, comme celle que raconte, par les images et les inscriptions, la Tapisserie de Bayeux. Chemin faisant, des questions et des thèmes transversaux apparaissent : en premier lieu celui de l'innovation rythmique. Comment concevoir la naissance d'un rythme nouveau (par exemple l'assolement triennal dans l'agriculture, les grandes vacances d'été à l'Université ou, à partir de 1300, la célébration du Jubilé romain) ? Ensuite celui de la fonction des rythmes : fonction collective de régulation (voir par exemple la Règle de saint Benoît) ; fonction d'individuation aussi, de création des idiorythmies individuelles : depuis l'apprentissage du langage et des gestes, les exercices répétitifs de la piété, l'expérience récurrente de la mort des proches ou de la mort collective, jusqu'à la célébration de l'anniversaire de la naissance des individus. L'arythmie est un autre grand thème à ne pas négliger. Elle se présente sous deux formes opposées, par excès ou par défaut : d'un côté l'atonie (telle l'accedia monastique) endort et affaiblit le rythme, de l'autre le rythme est en butte à la rupture et au chaos. Mais un rythme peut-il jamais mourir tout à fait ? Quand l'interdit ecclésiastique qui pèse sur une ville ou un royaume est levé, les cloches sonnent de nouveau à la volée et nul charivari n'a jamais empêché durablement un mariage d'être célébré ; ne dit-on pas aussi qu'il faut savoir « terminer une grève » ? Il arrive bien pourtant que tout rythme disparaisse : mais cela ne se produit qu'au royaume d'Utopie (au Pays de Cocagne et à l'abbaye de Thélème).

Bibliographie :

– BENVENISTE Émile, « La notion de “rythme” dans son expression linguistique » [1951], dans Problèmes de linguistique générale. I : 1939-1964, Paris, Gallimard, 1966, p. 327-335.
– FORMARIER Marie, Entre rhétorique et musique. Essai sur le rythme latin antique et médiéval, Turnhout, Brepols, 2014 (Latinitates, IX).
– GHATTAS Kai Christian, Rhythmus der Bilder. Narrative Strategien in Text- und Bildzeugnisen des 11. bis 13. Jahrhunderts, Cologne-Weimar-Vienne, Böhlau Verlag, 2009.
– Rythmes et croyances au Moyen Âge. Actes de la journée d'étude organisée par le Groupe d'anthropologie historique de l'Occident médiéval (Centre de recherches historiques, EHESS / CNRS), le 23 juin 2012, Paris, Institut national d'histoire de l'art, Jean-Claude Schmitt, dir., Bordeaux, Ausonius éd., 2014 (Scripta Mediaevalia, 25).
– SCHMITT Jean-Claude, L'invention de l'anniversaire, Paris, Arkhé, 2009.
– ZUMTHOR Paul, « Du rythme à la rime », dans Langue, texte, énigme, Paris, Éd. du Seuil, 1975, p. 125-143.

Et le site RHUTHMOS, http://rhuthmos.eu dédié à la recherche sur les rythmes dans les sciences, les philosophies et les arts.

Историческое событие и время в контексте « ритмической парадигмы »

Zinaida Tchekantseva — 2015-12-15T07:00:00Z

Ce texte a déjà paru dans Диалог со временем, Dialogue with time. Intellectual history review, Issue 49, 2014, p. 14-27. Nous remercions Zinaida Tchekantseva de nous avoir autorisé à le reproduire ici.

Историческое событие и время в контексте « ритмической парадигмы »

В последние десятилетия концепт ритм чрезвычайно популярен в науке и искусстве. Известно, что ритм как одно из организующих начал жизни не только порождает вопросы, связанные с темпоральными и пространственными характеристиками происходящего, но и вплетен в проблематику содержания и формы самых разных явлений (ритма звукового/цветового, ритма действия / взаимодействия, ритма порядка/беспорядка и проч.). Научная работа с этим понятием отсылает к характеру социума, его разнородным практикам, властным отношениям, формам мысли и действия, понятийному инструментарию исследователей и многим другим реалиям человеческого и природного существования. Опираясь на современные аналитические и конкретно-исторические исследования ритма, исторического события и времени, автор статьи показывает, что эти трансдисциплинарные поиски вписываются в формирующуюся на рубеже XX–XXI вв. « ритмическую парадигму ». При этом характер ее становления и новые способы исследования времени, ритма и события в междисциплинарном пространстве проблематизируют структуралистское понятие парадигмы, введенное в историю науки Т. Куном.

Ключевые слова : проект RHUTHMOS, ритм, время, историческое событие, ритмическая теория.

Historical event and time in the context of ‘rhythmic paradigm'

The concept of rhythm has become increasingly popular in science and art of the last decades. It is known that rhythm – one of life's organizing forces – does not only generate questions about temporal and spatial characteristics of events but is also intertwined with problems of the contents and forms of various phenomena (rhythm of sound/colour, rhythm of action/interaction, rhythm of order/disorder etc.) The analysis of this concept leads to the character of a society, its practices, the relations of power, forms of thought and action, conceptual tools of scholars and other realities of human and natural life. The author based her work on contemporary analytical and case studies of rhythm, historical event and time ; she demonstrates that this trans-disciplinary search fits into the ‘rhythmic paradigm' that has been emerging since late 20th – early 21st cc. The character of its development and new ways of studying time, rhythm and an event in interdisciplinary field problematize a structuralist interpretation of paradigm introduced by Thomas Kuhn.

Keywords : the RHYTHMOS project, rhythm, historical event, rhythmic theory.

Zinaida Chekantseva, D^r Sc. (in history), Professor, Seniour Research Felow, Institute of World History (RAS) ; achekantzev@mail.ru

Давно известно, что ритм как одно из организующих начал жизни не только порождает вопросы, связанные с темпоральными и пространственными характеристиками происходящего, но и вплетен в проблематику содержания и формы самых разных явлений (ритма звукового/цветового, ритма действия/взаимодействия, ритма порядка/беспорядка и проч.). Научная работа с этим понятием отсылает к характеру социума, его разнородным практикам, властным отношениям, формам мысли и действия, понятийному инструментарию исследователей и многим другим реалиям человеческого и природного существования. Понятие ритма присутствует во множестве дисциплин : физике, биологии, географии, антропологии, психологии, эстетике, музыковедении, поэтике, лингвистике, социологии, истории. Велик соблазн видеть в ритме « перекресток », место встречи различных способов познания. Проблема заключается в том, что ритм как концепт или понятие не подлежит однозначному определению. Еще Поль Валери, рассмотрев это понятие с разных позиций, выявил не менее двадцати разновидностей ритма, но признался, что ни одна из них не является достаточной, чтобы дать исчерпывающую характеристику этому явлению [1]. Многие исследователи отмечают туманный характер этого понятия. Причем многозначность присуща не только собственно концепту : даже внутри одной дисциплины существует разное понимание его природы и содержания. Тем не менее, с 1990 г. после длительного перерыва, связанного, отчасти, с безраздельным доминированием знака в структурализме, начинается ренессанс ритмических исследований, оформляется ритмическая теория.

В 2010 году французский историк и философ Паскаль Мишон [2], учитывая растущий интерес к ритмическим явлениям в разных сферах освоения мира, а также к концепту ритм как аналитической категории, создал в Интернете международную трансдисциплинарную платформу изучения ритмов в науке, философии и искусстве – RHUTHMOS. Создавая этот сайт, на котором сегодня помещены материалы более 200 авторов, Мишон, помимо прочего, хотел проверить свою гипотезу о том, что на рубеже XX–XXI вв. формируется новая научная парадигма – ритмическая [3].

Понимая научную парадигму, как « совокупность наблюдений, проблем, методологических указаний и результатов, ориентирующих практику различных наук в определенный период », Мишон, идентифицируя парадигму в истории науки, выделяет принципиальный концепт и дисциплину, являющуюся эпистемологической моделью. При таком подходе во второй половине XX века в мировой науке, по Мишону, сосуществовало четыре основных парадигмы. В 1950–1960 гг. это структурализм (концепт – структура, ведущая дициплина – лингвистика) ; системная парадигма (концепт – система, дисциплина – кибернетика). Начиная с 1970-х и особенно в 1980-е гг. эти две модели постепенно начинают теснить два новых концепта – различение и индивид, которые вступают в весьма сложные отношения с двумя старыми моделями. При этом в 1990 гг. в первой модели лингвистику в качестве « парадигмального центра » сменяет философия темпоральности, а во второй на смену кибернетике приходит экономика. В наши дни судьба этих парадигм интенсивно обсуждается. Но, по мнению Мишона, ни одна из них не соответствует больше реалиям стремительно меняющегося мира : « радикальный исторический разрыв (la coupure), через который мы только что прошли, сделал эти интеллектуальные модели устаревшими ».

В новом глобализированном мире трансформации реальности опережают разработку теоретического инструментария для ее анализа [4]. В условиях тотальной коммерциализации человеческих отношений « десистематизация », « разгосударствление », « раздисциплинирование » присутствуют во всех сферах жизни. Разобраться в этом при помощи традиционных объяснительных схем и привычных концептов « система », « структура », « индивид », « взаимодействие » удается не всегда. Радикальная критика мирового порядка тридцати-сорокалетней давности определенно утрачивает свой освободительный заряд, превращаясь в опору неолиберализма. Ситуация осложняется тем, что переизбыток информации и ее доступность породили так называемый « академический фагоцитоз », проявляющийся в поверхностном переваривании критической мысли, которая является лишь поводом для получения научных степеней и бесчисленных комментариев [5]. Все это делает задачу обновления концептуального мышления прагматической необходимостью.

На рубеже XX–XXI вв. в научном мире, в том числе в науках о человеке и обществе, происходят существенные изменения, которые едва успевают отслеживать специалисты. В 1996 г. комиссия ученых под руководством И. Валлерстайна выделила несколько главных аспектов порожденного этими изменениями обновления : проблематизация границ между человеком и природой ; восстановление в правах времени и пространства как важнейших составляющих аналитического инструментария социальных наук ; учет историчности социальных феноменов и перенос акцента на сложность, темпоральность и нестабильность социальных явлений ; пересмотр фундаментальных дихотомий социальных наук : единичное – общее, универсальное – особенное, индивидуальное – коллективное, микро – макро и прочее ; интернационализация науки : преодоление государствоцентричного характера социальных наук и проблематизация естественности государства, длительное время считавшегося главным распорядителем границ, в рамках которых разворачивается действие и его анализ ; смягчение демаркаций, установленных в XIX в. между экономическим, политическим и социальным в пользу полидисциплинарных подходов [6].

Речь идет, по сути, о пересмотре эпистемологических основ социогуманитарного знания, выводящем на первый план двойное требование : плюрализма и открытости. За прошедшее время многое в этом диагнозе подтвердилось, и сегодня можно говорить о развитии социальных наук в духе « плюралистической универсальности », позволяющей учитывать концептуализации, родившиеся в разных национальных традициях и в соответствии с различными методологическими установками. При этом имеется в виду универсальность нового типа, при которой не только « части входят в целое, но и целое в части » (Э. Морен). Стержнем всех без исключения дисциплин является более внимательное отношение к темпоральным и пространственным измерениям исследуемых явлений и процессов. Мир, находящийся « в пункте системной бифуркации » [7] и новом « режиме историчности » [8] заново формулирует проблематику социального изменения, отдавая предпочтение не столько генезису, сколько становлению. Более тесными стали отношения между историей и другими социальными и гуманитарными науками. Междисциплинарные исследования уже не только научная мода, но весьма результативный подход к решению исследовательской задачи. Явно уходит в прошлое недооценка связей с философией. В условиях рефлексивного поворота в социальных науках и кризиса нормативной классической эпистемологии интенсивно развивается в последние годы прагматически ориентированная, тесно связанная с историографией историческая эпистемология.

В мировой науке активно идет поиск гибких и динамичных исследовательских подходов, способных объединить эмпирические и рефлексивные аспекты в исследовательской деятельности. В русле таких подходов объект изучения и рефлексия ученого неразрывно взаимосвязаны и переопределяются в терминах « сложного мышления » (Э. Морен). При таком понимании « теория », исследовательский инструментарий ученого предстает как « ящик с инструментами » (метафора Л. Витгенштейна), который создается самим исследователем в каждой конкретной ситуации, по сути, « заново ». Как свидетельствуют многочисленные конкретно-исторические исследования последнего десятилетия, такая стратегия позволяет открывать новые исследовательские поля и получать принципиально новое знание. Приоритетное значение при этом приобретают способы производства знания, осмысление роли ученого в этом процессе, анализ того, как он работает, посредством каких процедур, исследовательских стратегий и теоретикометодологических установок достигается научный результат.

Одно из направлений поисков связано с переосмыслением концепта ритм и применением в исторической антропологии, исторических и политических исследованиях ритмической теории, разработанной в антропологии, социологии и лингвистике. Еще в начале прошлого века М. Мосс сформулировал тезис : « Человек – это ритмическое животное » [9]. Изучение темы ритма, начатое в 1990-е гг. на пересечении философии, социальных наук и поэтики, показало, что она содержит в себе мощный эвристический потенциал. Стало ясно, что на протяжении всего XX века с небольшими перерывами ритм являлся объектом пристального внимания не только в естественных науках и философии, но также в социологии, антропологии, психологии, психоанализе, киноведении, литературоведении, истории [10].

Осмысление полученных результатов позволило реконструировать в духе радикального историзма генеалогию концепта ритм и предложить другое его содержательное наполнение. Не отрицая широко распространенного понимания ритма как темпа П. Мишон предлагает вернуться к более широкому, по его мнению, доплатоновскому концепту rhuthmos, (букв. рифма) который, как показал Э. Бенвенист, означал в Древней Греции « форму движущегося » [11]. Так понимаемый ритм позволяет помыслить и описать то, что раньше представлялось невидимым : не столько интеракции индивид/индивид или система/индивиды, сколько « манеру течения » (manière de fluer), общую организацию этих интеракций. В результате на первом плане оказывается процесс формирования индивидов (индивидуация) и выявление темпоральной и пространственной организации этого процесса.

Обычно под индивидуацией понимается формирование единичного индивида, принадлежащего самому себе и отличающегося от других. Эта концепция – основа этики и политики либерального индивидуализма, а также индивидуалистической методологии, которая, по мнению Мишона, во многом себя исчерпала. Считается, что модель « индивидасобственника » (individe-possesive) оформилась в XVII–XVIII вв. Однако в эпоху Просвещения существовала также альтернативная модель, хотя и менее заметная. В русле этой модели, сформировавшейся в артистических кругах в практиках производства и обмена не экономического, а художественного рода, индивид осмысливался в терминах « манеры », способа существования. Известно, что эту модель использовал Д. Дидро при анализе художественных практик. Она позволяет критически переосмыслить процесс формирования индивида. В отличие от « притяжательного индивида » или « индивида-посессива » (понятия введенного в науку Гоббсом и Локком), « индивид-манера » не сводим к самому себе, он существует только во взаимодействии с публикой. Среди бесчисленных « способов течения » (les façons de fluer) « хорошими » можно назвать те ритмы, которые позволяют единичным и коллективным индивидам найти для себя наилучшую манеру изменения. В идеале это способен сделать творческий человек, художник, поскольку ритмы индивидуации художника не обязательно предполагают состояние борьбы, войны и проч. Один великий мастер не отменяет другого, они сосуществуют.

По Мишону, процесс индивидуации (единичной и коллективной) включает как минимум три аспекта : « телесность », т.е. техники, организующие « течение тел », (Мишон вводит новый термин течение – le fluement) ; « дискурсивность », т.е. техники, организующие языковую деятельность (langage), то, что принято сегодня называть дискурсом, и « социальность », т.е. техники, определяющие формы интенсивности взаимодействий тел-языковых практик. Мишон называет это « ритмической организацией процесса индивидуации ». Важно, что все три аспекта индивидуации неразрывно связаны между собой. И только в результате переплетения телесности, дискурсивности и социальности конституируются « души ». « Ритм индивидуации » Мишон представляет как универсальное свойство человека. В каждый исторический период, в каждой рассматриваемой группе такие техники формируют сложный диспозитив – ритм ритмов. Получается, что индивидуация не сводится к интеракциям между нормами и существующими ценностями, с одной стороны, и сознанием уже оформившихся индивидов, с другой.

Все эти любопытные теоретические размышления позволяют переосмыслить понятия индивида и субъекта, индивидуации и субъективации. В социальных науках, да и в философии субъект, по мнению Мишона, остается неясным пятном, несмотря на то, что очень многое уже сделано. Например, историки давно изучают тело во всех его проявлениях : сексуальность, гендер, восприятие, вкус, обоняние, видение ; всесторонне исследуются сансибилите, воля, разум, память, а также эмоции, чувства, воображаемое. Предпринимаются настойчивые, хотя и не всегда успешные попытки понять метаморфозы идентичности. Целый букет блестящих исследований создан в русле исторической антропологии. Но современная историческая антропология по Мишону, это « букет без вазы ». Ибо единственная история, которая могла бы придать смысл этому плодотворному поиску – история субъекта – до сих пор не написана [12]. Мишон отмечает два основных препятствия для понимания субъекта. Во-первых, это абсолютизация понятия социального как в холистской перспективе, так и в перспективе методологического индивидуализма, что приводит к смешению концептов субъекта и индивида. Во-вторых, в социальных науках отсутствует лингвистическая теория, которая не сводила бы языковую деятельность к одной из сфер социального. Между тем развитие теории речевой деятельности и поэтики во второй половине прошлого века открыли новые перспективы. Ряд авторов (М. Бахтин, Э. Бенвенист, А. Мешоник) показали, что языковая деятельность (лангаж) – это не просто подсистема социума, но интерпретант социального. Это деятельность, позволяющая конституировать человеческую жизнь, взаимодействовать с миром и другими людьми.

По-новому понятый ритм представляется Мишону хорошим средством уловить индивида в его « текучести ». Причем не только в нашей динамичной модерности, но и в каждый исторический момент во всех обществах. Это открывает новые возможности, в том числе в изучении исторического события и тесно связанной с ним проблематики исторического времени. Не удивительно, что в проекте RHUTHMOS активно участвуют историки. Например, Ж.-К. Шмитт, изучив « ментальный инструментарий » медиевистов, преимущественно французских, работающих с проблематикой исторического времени пришел к выводу, что именно ритмы позволяют лучше понять динамику истории и природу исторического изменения [13]. Шмитт и его коллеги участвуют в научных мероприятиях в рамках проекта RHUTHMOS. Кроме того, Ж.-К. Шмитт уже несколько лет работает над книгой о ритмах в Средние века на Западе. В одном из докладов, размышляя о социальных ритмах в Средние века, ученый показал, что в ту далекую эпоху rhuthmus был связан главным образом с дискурсом, с поэтикой и риторикой, с поэзией и ритмической прозой [14]. Однако в небольшой книге, опубликованной в начале 2014 г., ритм в Средние века исследуется как « манера течения », как способ « организации изменения » во многих других сферах жизни [15]. Историки осваивают идеи ритмической теории на конкретном материале других эпох. Так, группа французских ученых предложила новое видение истории Пятой республики, в основе которого размышления о ритмах экосистемы Франции за последние пятьдесят лет [16]. Это важно, поскольку одна из главных задача проекта RHUTHMOS – не только уточнение интегративных возможностей концепта ритм, но прежде всего междисциплинарные конкретно-исторические исследования различных явлений с использованием элементов ритмической теории.

Тема ритма органично сопряжена с проблематикой времени и исторического события. При этом исследование ритма, времени и события явно связано с синергетикой, с теориями самоорганизации и хаоса. Исследование исторического события и времени в науках о человеке и обществе активизировалось лишь в конце 1980-х гг., когда историки одновременно с физиками « переоткрыли » время как особый исследовательский « объект », длительное время остававшийся « немыслимым » в исторической дисциплине (М. де Серто) [17].

Историческое событие, являясь стержнем историописания, до сих пор имеет статус одного из самых трудных для понимания явлений и категорий научного анализа [18]. История, оформляясь в социальную науку, конституировала свою научность против события : критика последнего становится важной составляющей вдохновляемой естественными науками прескриптивной эпистемологии, в русле которой познание единичного, сингулярного считалось невозможным. Однако событие всегда возвращалось. Сегодня изучение события имеет трансдисциплинарный характер. При этом в социальных науках в целом, в том числе в истории, все ощутимее влияние философского осмысления события и событийного времени (М. Фуко, Ж. Делез, Ж. Бодрийар, П. Рикёр, А. Бадью и др.). Например, онтологическую неопределенность и вездесущность события очень точно выразил Фуко : « событие – это всегда рассеивание (dispertion), множество. Это то, что происходит здесь и там, это многоголовое чудовище » [19].

Рикёр выделил три возможных уровня толкования события : несингнификативное событие [20] ; упорядоченность и торжество смысла, доходящее до бессобытийности ; появление сверхсигнификативных, сверхзначимых событий [21]. Первый уровень предполагает простое описание « того, что было » и подразумевает удивление, свежий взгляд на положение вещей. На втором уровне уникальность события растворяется в соответствующем паттерне, вплоть до полного отрицания события. Третий уровень имеет интерпретативный характер, при нем событие исследуется как единичное явление, наделенное сверхсмыслом » [22].

Ж. Делёз полагал, что событие – это и есть смысл, рождающийся « в развилке времени » (ligne de partage). Правильнее, видимо говорить о времени во множественном числе, поскольку, размышляя о темпоральной природе событийности, Делёз пишет о двух видах времени, тесно связанных друг с другом и одновременно плохо совместимых. Это Хронос – вечное настоящее, материальный носитель ризоматической темпоральной среды. И Эон – бестелесное и неопределенное, пребывающее в непрерывном изменении темпоральное образование, в котором нет настоящего, но есть лишь растягивающиеся в сложных коммуникационных связях с другими Эонами прошлое и будущее [23].

Постепенно историки осознали, что ни контекстуализация, ни понимание конструктивистской природы исторического события не освобождает их от загадочных апорий событийности, ускользающей от схватывания в процессе историографической операции. Из повседневного опыта хорошо известно, что в условиях серьезных перемен не всегда удается адекватно осмыслить происходящее. Смысл его как бы подвешивается, становится неясным. Участник события или наблюдатель попадает в экстраординарную ситуацию неопределенности и непроговариваемости. Кроме того, вслед за Делезом ученые поняли, что событие – это воплощенное становление, которое никогда полностью не принадлежит только завершенному прошлому, ибо постоянно переосмысливается, переопределяется в актуальном настоящем, играя в нем определенную роль. Стало ясно, что историческое событие обладает длительностью, которая не сводима к темпоральности фактических данных, составляющих это событие. Приближающееся событие неизбежно нагружено разного рода восприятиями, которые формировались задолго до того, когда событие произошло. Кроме того, событие имеет собственную темпоральность, плотно связанную с темпоральностью тех, кто его конституировал и проживал. Носителями событийной темпоральности являются люди, конкретные индивиды и коллективы, мужчины и женщины, отношения которых к происходящему, как правило, не совпадают, и нередко бывают противоположными. Историки хорошо знают, как сложно согласовать различные свидетельства источников об одном и том же событии. Получается, что « событие совершается в русле очень большой длительности при посредстве структурирующих эффектов социальных и политических отношений. Более того, оно формирует память. Учитывая все это, историк может понять событие только в контексте весьма сложной системы темпоральностей » [24].

Погружаясь в темпоральную проблематику, историки стали изучать и осмысливать « время » событий : время бунта, праздника, ритуала, сражения, время политических выборов, переворотов, революций и проч. Линеарное время традиционной историографии « приручало » событие, вписывая его в определенные хронологические / пространственные рамки и столь же определенные « порядки » навсегда ушедшего « прошлого ». Сегодня историки, используя самые разные приемы, напротив, стремятся показать взрывную силу события, скрытые в нем возможности и выявляют в материале темпоральные особенности событийности. В изучении события все большее место стала занимать неопределенность вовлеченного в действие исторического актора. Анализ такого действия позволяет лучше описать соотношение этой неопределенности и возможностей, скрытых в неизбывной загадочности событийности.

Осознав роль исторической памяти, историки на материале разных эпох показали важность следов события и метаморфозы его смыслов в ходе длительного существования [25]. Это радикально изменило перспективу исторического исследования. Если раньше очень разные историки стремились объяснить настоящее с помощью прошедшего, то теперь они все чаще отказываются от каузальной объяснительной схемы, в которой событие интерпретируется в свете породивших его причин и обращаются к герменевтике события, фокусируя свое внимание на следах того, что произошло. В этой связи историка интересует уже не только содержание события в момент, когда оно « имело место », но прежде всего тот шлейф трансформирующегося во времени смысла, который и придает такому исследованию открытый характер, ибо в поле зрения исследователя попадают не только лежащие на поверхности « факты », но и нереализованные возможности, не замеченные современниками, но неожиданно актуализированные их потомками. Большое количество исследований написано сегодня именно в такой оптической перспективе.

Для того чтобы понять историческое событие и взаимоотношения людей в разных контекстах, Мишон предлагает сосредоточиться на действии и его организации, т.е. выявить и описать « манеру течения », способы телесной, языковой и социальной активности, в ходе которой единичные и коллективные индивиды появляются, самоопределяются и исчезают. При этом Мишон проблематизирует широко распространенное объяснение происходящего сегодня общим ускорением исторического развития. Время – важная составляющая такой активности, но скорость ее течения, по мнению ученого, не является определяющей. Важнее скорее, то, каким образом организованы « способы течения » основных видов такой активности – телесные, языковые, социальные, т.е. важно показать их ритмы, а также разнообразные качественные характеристики единичных и коллективных индивидов. При этом Мишон обосновывает примат языковой деятельности (лангаж) в этих « способах течения ».

В условиях постнеклассического познания, вероятно, следует перестать доверять куновской концепции научной парадигмы, которая является продуктом структуралистской эпохи и никогда без оговорок не принималась социальными и гуманитарными науками [26]. В историографической и социокультурной ситуации последних десятилетий Мишон предлагает иное понимание парадигмы, становление которой происходит в ритмическом режиме. Она формируется в междисциплинарном исследовательском поле « как единый и многосложный ансамбль специфических способов (манер) течения мысли, каждый их которых сохраняет свою специфику [27]. Стержень такой « парадигмы » составляет критический плюрализм, позволяющий сосуществовать разным подходам и концепциям, не претендующим на истину в последней инстанции, но отслеживающий обоснованность каждой из точек зрения в целях использования возможных результатов в интересах познания и культуры. При этом время, в том числе время событийное, включено в эту « парадигму » со всеми своими свойствами, соединяясь с языковой деятельностью как антропологической основой социального мира.

БИБЛИОГРАФИЯ

Бауман З. Текучая модерность : взгляд из 2011 года. URL : http://polit.ru/article/2011/05/06/bauman/

Валлерстайн И. Социальное изменение вечно ? Ничто никогда не изменится ? // Социологические исследования. 1997. № 1. С. 8-21.

Воробьева О.В. О событии и событийности в историческом познании // Диалог со временем. 2014. № 48. С. 31-44.

Делёз Ж. Логика смысла. М. : Раритет, Екатеринбург : Деловая книга, 1998.

Досс Ф. Как сегодня пишется история : взгляд с французской стороны // Как мы пишем историю ? М. : РОССПЗН, 2013. С. 9-56.

Ландольт Э. В ритме происходящего : Рец. : Pascal Michon. [Les rythmes du politique. Démocratie et capitalisme mondialisé. Paris. Les Prairies Ordinaires, 2007 // Пушкин. 2009. № 1.

Фуко М. Ницше, генеалогия и история // Философия эпохи постмодерна : Сборник переводов и рефератов. Мн. : Изд. ООО « Красико-принт », 1996. С. 74-97.

Чеканцева З.А. « Нарративное » время историка // Историческая наука сегодня : Теории, методы, перспективы / под ред. Л.П. Репиной. М. : ЛКИ, 2012. С. 55-74.

Benveniste E. La notion de “rythme” dans son expression linguistique [1951] // Problèmes de linguistique générale. Paris : Gallimard, 1966.

Bourassa L. La forme de mouvement (sur la notion de rythme) // Horizons philosophique. 1992. T. 3. N 1. P. 103-120.

Comprendre la V-e République. Sous la direction de G. Garrigues, S. Guillaume, J.-F. Sirinelli. Paris. PUF. 2010.

Hartog F. Régimes d'historicité. Présentisme et expériences du temps. Paris ; Seuil, 2003.

Michon P. Comme un bouquet sans vase. Pour une anthropologie historique du sujet et de l'individu. Les Editions Rhuthmos, 2011.

Farge A. Penser et définir l'événement en histoire. Approche des situations et des acteurs sociaux // Terraine. 2002. N 38. P. 69-78.

Formarier M., Schmitt J.-C. (dir.). Rythmes et croyances au Moyen Age. Bordeaux. Mediaevalia. 2014. 152 p.

Latour B. Avons nous besoin de « paradigmes » ? //Chronique d'un amateur de sciences. Paris. Press des Mines. 2006. URL : http://books.openedition.org/pressesmines/164.

Michon P. Les Rythmes du politique. Démocratie et capitalisme mondialisé. Paris. Les Prairies ordinaires, 2007.

Michon P. Marcel Mauss retrouvé. Origines de l'anthropologie du rythme. Les Éditions Rhuthmos, (2010) 2015.

Michon P. Rythmes, pouvoir, mondialisation. Paris : PUF, 2005.

Michon P. Sommes-nous en train d'assister à l'émergence d'un nouveau paradigme scientifique : le paradigme rythmique ? // Rhuthmos, 6 décembre 2011. URL : http://rhuthmos.eu/spip.php?article342.

Ouvrir les sciences sociales. Rapport de la Commission Gulbenkian pour la restructuration des sciences sociales, présidée par I. Wallerstein. 1996. URL : http://classiques.uqac.ca/contemporains/WALLERSTEIN_Immanuel/ouvrir_les_sciences_sociales/ouvrir_les_sciences_sociales.html

Rousso H. Le syndrome de Vichy : de 1944 à nos jours. Paris. Seuil. 1990.

Schmitt J.-C. Le Temps. « Impensé » de l'histoire ou double objet de l'historien ? // Cahiers de civilisation médiévale. 48^e année (n°189). Janvier-mars 2005. P. 31-52.

Schmitt J.-C. Pourquoi et comment étudier les rythmes sociaux au Moyen Âge ? Rhuthmos, 1^er juillet 2013 [en ligne]. URL : http://rhuthmos.eu/spip.php?article932 (дата обращения : 20.07.2013).

[1] Bourassa, 1992, p. 103.

[2] Книги и статьи П. Мишона, работающего в русле интеллектуальной истории четверть века, захватывают оригинальностью идей, новизной проблематики, ясностью и глубиной аргументации. По мнению Анри Мешоника, этот ученый – « живое воплощение современной трансдисциплинарности » : он свободно ориентируется не только в истории и философии, но и в других науках, включая естественные.

[3] Michon, 2011.

[4] Michon, 2007.

[5] Ландольт, 2009.

[6] Ouvrir les sciences sociales, 1996.

[7] Валлерстайн, 1997.

[8] Hartog, 2003.

[9] Michon, 2010.

[10] Michon, 2005.

[11] Benveniste, 2011.

[12] Michon, 2011.

[13] Schmitt, 2005. C. 51.

[14] Schmitt, 2013.

[15] Formarier, Schmitt, 2014.

[16] Comprendre la V^e République, 2010.

[17] Чеканцева, 2011.

[18] Воробъева, 2014. С. 31-44.

[19] Фуко, 1996.

[20] Significare лат. – значить, иметь смысл.

[21] Ricoeur, 1991, p. 51-52.

[22] См. также : Досс 2013. С. 35-36.

[23] Делёз, 1998.

[24] Farge, 2002.

[25] См. напр. : Dupront, 1977 ; Duby, 1973 ; Rousso, 1990.

[26] Б. Латур, размышляя о сомнительной полезности этого понятия, считает, что его значение в науке явно преувеличено. Это « слово-чемодан », иронично пишет философ, стало главным багажом ученого, находящемся во внешнем кармане с надписью « философия науки ». Но оно означает всего лишь исследовательскую практику, « modus operandi, позволяющий внезапно проявляться новым фактам ; это больше похоже на дорогу к экспериментальной площадке, чем на некий фильтр, который бы навсегда приукрасил данные ». Куновская « парадигмальная революция », считает Латур, ничего общего не имеет с историй наук, ее ритмами, темпом и составляющими компонентами. Latour, 2006.

[27] Michon, 2011